Black tears

Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
BeOn
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Black tears > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)


кратко / подробно
Сегодня — вторник, 18 сентября 2018 г.
Сюжетное событие #1 - Знакомство с Ф Тень Франни в сообществе Ключ к свободе 19:11:28
Сюжетное событие #1 - Знакомство с Ф.

Выйдя из своих комнат, Похищенные оказались в длинном коридоре.
Коридор был однообразен и выкрашен в скучный серый цвет, делавший его унылым и безрадостным. Стены были неровными, ширшавыми, о которые легко можно было поцарапаться. Коридор соединял все выходы из комнат в одну линию. Если смотреть слева направо, то начинался он закрытыми, раздвижными дверями, какие бывают в грузовых лифтах. Две створки украшала отделочная деревянная панель, служившая единственным стильным дизайнерским решением из всей обстановки коридора. Далее располагалась комната Михаила и Эйдана. Напротив нее очередные запертые двери, выглядевшие аналогично с дверями Похищенных и имеющие тот же механизм. Кажется, все двери в особняке были снабжены чем-то подобным, и каждый из замков мог открыть только Ф.
Далее по коридору друг напротив друга расположились комнаты Лив и Виктории; Августа и Фабиана. Следом внимание привлекала висевшая на стене синяя коробка, выглядевшая как... Отодранный с фонарного столба почтовый ящик. При близком рассмотрении можно было убедиться, что это действительно обычный металлический ящик для почты. Он был пуст, все наклейки и рекламы, что обычно клеют на подобные объекты, были содраны. Зато над почтовым ящиком висела записка, написанная уже знакомым Похищенным почерком:
"Напиши письмо, и , быть может, кто-нибудь тебе ответит!"
Вселяло оптимизм!
Рядом с почтовым ящиком по правую сторону от него на той же высоте висел сенсерный экран с сканером отпечатка пальца: единственная современная и электронная вещь в помещении. Экран выглядел выключенным, хотя сбоку от планшетообразного прибора находилась выпуклая кнопка включения.
Совсем рядом с почтовым ящиком располагалась дверь в комнату Лейна и Луизы, а напротив комната единственной тройки: Аннабель-Мари, Игоря и Кисея.
В коридоре было светло. Яркие вытянутые длинным прямоугольником лампы, какие раньше ставили в больницах или государственных учреждениях, хорошо справлялись со своей задачей, и от с непривычки яркого неестественного света вполне могла разболеться голова.
Полом служил дешевый прогнивший от сырости ламинат желтого цвета в черное пятнышко. Пол был скользким, потому следовало идти по нему, твердо ступая ногой.
Замыкали коридор распахнутые двери, манившие к себе не меньше, чем только что открытые двери из комнат Похищенных. Так как помимо комнат открытых помещений больше не было, не сложно было догадаться, что мистер Ф любезно приглашал войти внутрь.
Открытое помещение было в разы больше жилых комнат и представляло собой склад всякой всячины. Внутри было много шкафов: для одежды, для книг, для инструментов, и все они были забиты различными предметами различных назначений. Внутри не было оружия, но много предметов быта, которые можно было использовать вместо них. Например, лопата. Не понятно, зачем лопата могла понадобится в доме кому-либо, кроме Ф, которому предстояло закапывать трупы в саду.
Были здесь и такие бытовые предметы, как моющие средства, тряпки, косметика, туалетная бумага, зубная паста, гель для душа и прочие каждодневные необходимые для нормальной жизнедеятельности человека вещи. Многие из них хранились в больших картонных коробках из под бытовой техники, наваленных друг на друга и чередовавшихся с рядами шкафов.
Помимо шкафов, была и другая мебель: несколько столов, стулья с поломанными ножками, кресла с рваными обивками. Это помещение можно было с уверенностью назвать даже не складом, а помойкой, поскольку здесь было грязно, пыльно, а большинство вещей были непригодны для использования по причине поломки.
Были и игрушки, как в комнате Лейна и Луи. Много роботов: они сидели почти на каждой полке и коробке, свесив свои подвижные ножки и смотревшие в пустоту.
Бросались в глаза и разбросанные по полу листы бумаги. Они застилали весь пол, и в основном были пусты. На некоторых были пятна краски, аналогичные той, с которой проснулись Эйдан и Михаил. Краска реалистично напоминала засохшую кровь, а если смотреть на "окровавленные" листы издалека, можно было прочесть надпись:
"Готовы умереть? ^^".
Особое место в этой комнате занимал телевизор. Это был большой экран, занимавший почти пол стены по левую сторону от входа. Издалека экран было не видно из-за загораживавших вид высоких шкафов, на которых сверху были навалены мешки с камнями и досками. Лишь пройдя половину расстояния, можно было его разглядеть - он сливался с черной краской стен, но поблескивание экрана выдавало его отличие от интерьера.
Экран не горел, покоился.
Склад был приглушенно освящен. Свет не бил в глаза, но и темным помещение назвать было нельзя. Скорее, такой свет мог выглядеть романтично, чем страшно, если бы не атмосфера особняка и предыстория с похищением людей. Это могло быть почти свидание с Ф. Почти первое. Почти наедине.
Людей или других живых организмов на складе не наблюдалось, но Похищенные и не могли рассчитывать на то, что в скором времени Ф покажется собственной персоной.
Складская комната затихла в безмолвном ожидании Похищенных.
Было очевидно, что, не смотря на отсутствие явных угроз, на складе что-то должно произойти.

­­


Категории: Сюжетные события, Локации, Подвальные помещения, Карта особняка
Мессье 20: Тройная туманность Бaгиpа в сообществе Где-то 16:22:57
Обозначения: M20, NGC 6514
Тип: Трёхдольная диффузная туманность
Созвездие: Стрелец

­­


Мессье 20 (Тройная туманность, NGC 6514) – туманность со звездообразованием,­ занимающая место в созвездии Стрелец. Ее называют тройной, потому что в одном месте собрались разные объекты. Речь идет об эмиссионной, темной, отражательной туманностях и открытом звездном скоплении.
Барнард 85 (темная туманность) представлен пылевыми облаками, которые поглощают свет и перекрывают яркие объекты позади себя. Именно их присутствие создает наблюдаемы разрывы, из-за чего кажется, что М20 состоит из фрагментов. Остальные туманности подпитывают светом и добавляют цвета в фотографии.
Эмиссионная питается звездным ультрафиолетом и отображается в красном свете. Представляет собою облака раскаленного водорода в газообразном состоянии, на территории которых появляются новые звезды.
Отражательные туманности (изображаются в синем цвете) представлены облаками межзвездной пыли. В них также заметны регионы с рождением звезд, но они не создают своего света, а просто отбивают сияние окружающих звезд.
На М20 охотится много астрономов-любителе­й, потому что она выглядит яркой даже в непрофессиональную технику. Удалена на 5200 световых лет, а кажущаяся величина достигает 6.3. Возраст – 300000 лет, а диаметр – 40 световых.
Чтобы ее найти, сместитесь на 2 градуса к северо-западу от Мессье 8. Рядом заметите скопление Мессье 21. Используйте звезду Лямбда Стрельца (на вершине астеризма Чайник).
В центре находится открытое скопление C 1759-230, вокруг которого сосредоточена красная эмиссионная туманность, которая также окружена голубой отражающей. Сильнее всего последняя проявляет себя на севере М20.
В 1997 году телескоп Хаббл сумел сделать первый снимок М20. Ученые рассмотрели плотное газовое и пылевое облако, подтверждающее процесс активного формирования звезд. Все эти «эмбрионы» отдалялись на 8 световых лет от звезды в центре. Струя из центральной выступала на 0.75 световых лет. Возле нее нашли шар светящегося газа, напоминающий яйцо. Это узлы водорода в газообразном состоянии.
Фотографии телескопа Спитцер в январе 2005 года помогли отыскать 30 эмбриональных звезд и 120 появившихся. Все они не отмечались в видимом наблюдении и открылись лишь в инфракрасном. Некоторым из них всего пара сотен тысяч лет, что делает скопление М20 одним из самых юных. Есть и те, что могли уже завершить свое существование во взрывах сверхновых. Это бы объяснило формирование пылевых дорожек.
Ярчайшая звезда – HD 196692. Это тройная звездная система, расположенная в западной части скопления. Кажущиеся величины: 7.6, 10.7 и 8.7. Наиболее яркая из них относится к спектральному типу О5-О7. Могут присутствовать и более слабые спутники.
На северной стороне находится белый сверхгигант (A5 Ia) – HD 164514, чья визуальная величина составляет 7.42. Интересно, что исследования 2015 года в VISTA помогли найти две новые категории переменных цефеид. Первый тип обнаружили в нашей галактике. У них заметны изменения в размере и температурных показателях, из-за чего яркость колеблется с периодичностью в 11 дней. Кажется, что расположены рядом с М20, но они удалены на 37000 световых лет.
Если вы проживаете в северном полушарии, то наблюдать за скоплением будет проблематично. Благоприятный период – лето. Особенности можно разглядеть только при помощи крупных телескопов.
5 июня 1764 года туманность заметил Шарль Мессье и описал ее как «звездное скопление, расположенное выше эклиптики, между Стрельцом и Змееносцем».
12 июля 1784 года к наблюдениям подключился Уильям Гершель: «Три туманности слабо соединены, но формируют подобие треугольника». Он разделил его и поэтому присвоил в каталоге 4 обозначения: H IV.41, H V.10, H V.11 и H V.12.
Джон Гершель осматривал М20 1 июля 1820 года и впервые признал его тройным: «Очень большое. Три туманности соединены, а в центре заметна двойная звезда». Эдвард Барнард добавил темную туманность под наименованием В85 (опубликовано в каталоге 1919 года).
Вчера — понедельник, 17 сентября 2018 г.
. конец прекрасной эпоxи 19:29:55
Нелепый ультразвук похмелья после чего-то вроде
четверг, 13 сентября 2018 г.
Предательство... MiroslavaLi 09:46:17
Влюбляешься в человека, доверяешь ему, стараешься потакать его прихотям, пытаешься найти возможность быть с ним рядом... А потом всё ломается со скоростью света. Ты разбит, сломлен, потерян... Чувствуешь себя брошенным котёнком и нахер никому не нужным.
Любить вредно, а если влюбился, то не смей доверять человеку... Люди двулики... И это причиняет ещё большую боль....
среда, 12 сентября 2018 г.
Триумфальная арка Энтрери . ADF 11:28:57
Дочитано 19.03.2016


Эрих Мария Ремарк


Подробнее…­­Опять кому-то некуда идти, подумал он. Это следовало предвидеть. Всегда одно и то же. Ночью не знают, куда деваться, а утром исчезают прежде, чем успеешь проснуться. По утрам они почему-то знают, куда идти. Вечное дешевое отчаяние – отчаяние ночной темноты. Приходит с темнотой и исчезает вместе с нею.

– Выпейте еще. Толку, конечно, будет мало, зато согревает. И что бы с вами ни случилось – ничего не принимайте близко к сердцу. Немногое на свете долго бывает важным.

Даже в самые тяжелые времена надо хоть немного думать о комфорте. Старое солдатское правило.

На белом столе лежало то, что еще несколько часов назад было надеждой, дыханием, болью и трепещущей жизнью. Теперь это был всего лишь труп, и человек-автомат, именуемый сестрой Эжени и гордившийся тем, что никогда не совершал ошибок, накрыл его простыней и укатил прочь. Такие всех переживут, подумал Равик. Солнце не любит эти деревянные души, оно забывает о них. Потому-то они и живут бесконечно долго.

Разве ему понять эту бездыханность, это напряжение, когда нож вот-вот сделает первый разрез, когда вслед за легким нажимом тянется узкая красная полоска крови, когда тело в иглах и зажимах раскрывается, подобно занавесу, и обнажается то, что никогда не видело света, когда, подобно охотнику в джунглях, ты идешь по следу и вдруг – в разрушенных тканях, опухолях, узлах и разрывах лицом к лицу сталкиваешься с могучим хищником – смертью – и вступаешь в борьбу, вооруженный лишь иглой, тонким лезвием и бесконечно уверенной рукой… Разве ему понять, что ты испытываешь, когда собранность достигла предельного, слепящего напряжения и вдруг в кровь больного врывается что-то загадочное, черное, какая-то величественная издевка – и нож словно тупеет, игла становится ломкой, а рука непослушной; когда невидимое, таинственное, пульсирующее – жизнь – неожиданно отхлынет от бессильных рук и распадается, увлекаемое призрачным, темным вихрем, который ни догнать, ни прогнать… когда лицо, которое только что еще жило, было каким-то «я», имело имя, превращается в безымянную, застывшую маску… какое яростное, какое бессмысленное и мятежное бессилие охватывает тебя… разве ему все это понять… да и что тут объяснишь?

Что может дать один человек другому, кроме капли тепла? И что может быть больше этого?

– Вы провансалец? – спросил он спокойно. Хозяин осекся.
– Нет. А что? – ошарашенно спросил он.
– Так, ничего. Мне просто хотелось вас прервать. Лучше всего это удается с помощью бессмысленного вопроса. Иначе вы проговорили бы еще целый час.
– Мсье! Кто вы такой? Что вам нужно?
– Наконец-то мы дождались от вас разумных слов.
Хозяин окончательно пришел в себя.

Он вытащил из кармана бумажку с именем, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман! Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.

­­– Но когда у человека уже нет ничего святого – все вновь и гораздо более человечным образом становится для него святым. Он начинает чтить даже ту искорку жизни, какая теплится даже в червяке, заставляя его время от времени выползать на свет. Не примите это за намек.
– Меня вам не обидеть. В вас нет ни капли веры, – Эжени энергично оправила халат на груди. – У меня же вера, слава Богу, есть!
Равик взял свое пальто.
– Вера легко ведет к фанатизму. Вот почему во имя религии пролито столько крови, – он усмехнулся, не скрывая издевки. – Терпимость – дочь сомнения, Эжени. Ведь при всей вашей религиозности вы куда более враждебно относитесь ко мне, чем я, отпетый безбожник, к вам. Разве нет?

Равик еще ни разу не был у Вебера. Тот от души позвал его к себе, а получилась обида. От оскорбления можно защититься, от сострадания нельзя.

– Что с ней делать?
– Поставь куда-нибудь. Любую вещь можно куда-нибудь поставить. Места на земле хватает для всего. Только не для людей.

– Нигде ничто не ждет человека, – сказал Равик. – Всегда надо самому приносить с собой все.

– Я… я должна была относиться к нему иначе… я была…
– Забудьте об этом. Раскаяние – самая бесполезная вещь на свете. Вернуть ничего нельзя. Ничего нельзя исправить. Иначе все мы были бы святыми. Жизнь не имела в виду сделать нас совершенными. Тому, кто совершенен, место в музее.

- Эжени, почему набожные люди так нетерпимы? Самый легкий характер у циников, самый невыносимый – у идеалистов. Не наталкивает ли это вас на размышления?

– Человек велик в своих замыслах, но немощен в их осуществлении. В этом и его беда, и его обаяние.

Помогай, пока можешь… Делай все, что в твоих силах… Но когда уже ничего не можешь сделать – забудь! Повернись спиной! Крепись! Жалость позволительна лишь в спокойные времена. Но не тогда, когда дело идет о жизни и смерти. Мертвых похорони, а сам вгрызайся в жизнь! Тебе еще жить и жить. Скорбь скорбью, а факты фактами. Посмотри правде в лицо, признай ее. Этим ты нисколько не оскорбишь память погибших. Только так можно выжить.

Когда жизнь так беспокойна, лучше не привыкать к слишком многим вещам. Ведь их всякий раз приходилось бы бросать или брать с собой. А ты каждую минуту должен быть готов отправиться в путь. Потому и живешь один. Если ты в пути, ничто не должно удерживать тебя, ничто не должно волновать. Разве что мимолетная связь, но ничего больше.

Давно, давно он уже не ждал никого так, как сегодня. Что-то незаметно прокралось в него. Неужто оно опять зашевелилось? Опять задвигалось? Когда же все началось? Или прошлое снова зовет из синих глубин, легким дуновением доносится с лугов, заросших мятой, встает рядами тополей на горизонте, веет запахом апрельских лесов? Он не хотел этого. Не хотел этим обладать. Не хотел быть одержимым. Он был в пути.
Равик поднялся и стал одеваться. Не терять независимости. Все начиналось с потери независимости уже в мелочах. Не обращаешь на них внимания – и вдруг запутываешься в сетях привычки. У нее много названий. Любовь – одно из них. Ни к чему не следует привыкать. Даже к телу женщины.

Равик улыбнулся.
– Если хочешь что-либо сделать, никогда не спрашивай о последствиях. Иначе так ничего и не сделаешь.

- Мы слишком много времени торчим в комнатах. Слишком много думаем в четырех стенах. Слишком много живем и отчаиваемся взаперти. А на лоне природы разве можно впасть в отчаяние?
– Еще как!
– Опять-таки потому, что мы очень привыкли к комнатам. А сольешься с природой – никогда не станешь отчаиваться. Да и само отчаяние среди лесов и полей выглядит куда приличнее, нежели в отдельной квартире с ванной и кухней. И даже как-то уютнее. Не возражай! Стремление противоречить свидетельствует об ограниченности духа, свойственной Западу. Скажи сам – разве я не прав? Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу насладиться жизнью. Замечу кстати, мы и пьем слишком много в комнатах.

­­ – Посмотри, что с нами стало? Насколько мне известно, только у древних греков были боги вина и веселья – Вакх и Дионис. А у нас вместо них – Фрейд, комплекс неполноценности и психоанализ, боязнь громких слов в любви и склонность к громким словам в политике. Скучная мы порода, не правда ли? – Морозов хитро подмигнул.
– Старый, черствый циник, обуреваемый мечтами, – сказал Равик.
Морозов ухмыльнулся.
– Жалкий романтик, лишенный иллюзий и временно именуемый в этой короткой жизни Равик.

– Жила-была волна и любила утес, где-то в море, скажем, в бухте Капри. Она обдавала его пеной и брызгами, день и ночь целовала его, обвивала своими белыми руками. Она вздыхала, и плакала, и молила: «Приди ко мне, утес!» Она любила его, обдавала пеной и медленно подтачивала. И вот в один прекрасный день, совсем уже подточенный, утес качнулся и рухнул в ее объятия.
Равик сделал глоток.
– Ну и что же? – спросила Жоан.
– И вдруг утеса не стало. Не с кем играть, некого любить, не о ком скорбеть. Утес затонул в волне. Теперь это был лишь каменный обломок на дне морском. Волна же была разочарована, ей казалось, что ее обманули, и вскоре она нашла себе новый утес.

– Жоан, любовь – не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины – те лежат совсем глубоко.
– Об этом я ничего не знаю. Любовь – это когда люди принадлежат друг другу. Навсегда.
Навсегда, подумал он. Старая детская сказка. Ведь даже минуту и ту не удержишь!

– Странно, – сказала она. – Мне бы радоваться… А я не радуюсь…
– Так бывает всегда при расставании, Кэт. Даже когда расстаешься с отчаянием.
Она стояла перед ним, полная трепетной жизни, решившаяся на что-то и чуть печальная.
– Самое правильное при расставании – уйти, – сказал Равик. – Пойдемте, я провожу вас.

– Тогда плохи наши дела, – проговорил он.
– Почему?
– Через несколько недель ты узнаешь меня еще лучше и я стану для тебя еще менее неожиданным.
– Так же, как и я для тебя.
– С тобой совсем другое дело.
– Почему?
– На твоей стороне пятьдесят тысяч лет биологического развития человека. Женщина от любви умнеет, а мужчина теряет голову.

Но разве она не права? Разве красота может быть неправой? Разве вся правда мира не на ее стороне?

Острова ни от чего не спасают. Тревогу сердца ничем не унять. Скорее всего теряешь то, что держишь в руках, когда оставляешь сам – потери уже не ощущаешь.

Клочок бумаги! Все сводится к одному: есть ли у тебя этот клочок бумаги. Покажи его – и эта тварь тут же рассыплется в извинениях и с почетом проводит тебя, будь ты хоть трижды убийцей и бандитом, вырезавшим целую семью и ограбившим банк. В наши дни даже самого Христа, окажись он без паспорта, упрятали бы в тюрьму. Впрочем, он все равно не дожил бы до своих тридцати трех лет – его убили бы намного раньше.

– Зачем весь этот разговор? Я немного устал, мне надо снова привыкать ко всему. Это действительно так. Странно, как много думает человек, когда он в пути. И как мало, когда возвращается.

Она выпрямилась и откинула назад волосы.
– Ты не смеешь оставлять меня одну. Ты отвечаешь за меня.
– Разве ты одна?
– Ты отвечаешь за меня, – повторила она и улыбнулась.
Какую-то долю секунды ему казалось, что он ненавидит ее, ненавидит за эту улыбку, за ее тон.
– Не болтай глупостей, Жоан.
– Нет, ты отвечаешь за меня. С нашей первой встречи. Без тебя…
– Хорошо. Видимо, я отвечаю и за оккупацию Чехословакии… А теперь хватит. Уже рассвело, тебе скоро идти.
– Что ты сказал? – Она широко раскрыла глаза. – Ты не хочешь, чтобы я осталась?
– Не хочу.
– Ах вот как… – произнесла она тихим, неожиданно злым голосом. – Так вот оно что! Ты больше не любишь меня!
– Бог мой, – сказал Равик. – Этого еще не хватало. С какими идиотами ты провела последние месяцы?

­­– И зачем только живет человек?
– Чтобы размышлять над смыслом жизни. Есть еще вопросы?
– Есть. Почему, вдоволь поразмыслив и в конце концов набравшись ума, он тут же умирает?
– Немало людей умирают, так и не набравшись ума.
– Не увиливай от ответа. И не вздумай пересказывать мне старую сказку о переселении души.
– Я отвечу, но сперва позволь задать тебе один вопрос. Львы убивают антилоп, пауки – мух, лисы – кур… Но какое из земных существ беспрестанно воюет и убивает себе подобных?
– Детский вопрос. Ну конечно же, человек – этот венец творения, придумавший такие слова как любовь, добро и милосердие.
– Правильно. Какое из живых существ способно на самоубийство и совершает его?
– Опять-таки человек, выдумавший вечность, Бога и воскресение.
– Отлично, – сказал Равик. – Теперь ты видишь, что мы сотканы из противоречий. Так неужели тебе все еще непонятно, почему мы умираем?
Морозов удивленно посмотрел на него.
– Ты, оказывается, софист.

Слова, подумал Равик… Сладостные слова. Нежный, обманчивый бальзам. Помоги мне, люби меня, будь со мною, я вернусь – слова, приторные слова, и только. Как много придумано слов для простого, дикого, жестокого влечения двух человеческих тел друг к другу! И где-то высоко над ним раскинулась огромная радуга фантазии, лжи, чувств и самообмана!.. Вот он стоит в этой ночи расставания, спокойно стоит в темноте, а на него льется дождь сладостных слов, означающих лишь расставание, расставание, расставание… И если обо всем этом говорят, значит, конец уже наступил. У бога любви весь лоб запятнан кровью. Он не признает никаких слов.

В древнегреческом отделе перед Венерой Милосскои шушукались какие-то девицы, нисколько на нее не похожие. Равик остановился. После гранита и зеленоватого сиенита египтян мраморные скульптуры греков казались какими-то декадентскими. Кроткая пышнотелая Венера чем-то напоминала безмятежную, купающуюся домохозяйку. Она была красива и бездумна. Аполлон, победитель Пифона, выглядел гомосексуалистом, которому не мешало бы подзаняться гимнастикой. Греки были выставлены в закрытом помещении, и это их убивало. Другое дело египтяне: их создавали для гробниц и храмов. Греки же нуждались в солнце, воздухе и колоннадах, озаренных золотым светом Афин.

Я медленно бреду мимо этих витрин, полных сверкающей мишуры и драгоценностей. Я засунул руки в карманы и иду, и кто ни посмотрит на меня, тот скажет, что я просто вышел на обычную вечернюю прогулку. Но кровь во мне кипит, в серых и белых извилинах студенистой массы, именуемой мозгом, – ее всего-то с две пригоршни, – бушует незримая битва, и вот вдруг – реальное становится нереальным, а нереальное – реальным. Меня толкают локтями и плечами, я чувствую на себе чужие взгляды, слышу гудки автомобилей, голоса, слышу, как бурлит вокруг меня обыденная, налаженная жизнь, я в центре этого водоворота – и все же более далек от него, чем луна… Я на неведомой планете, где нет ни логики, ни неопровержимых фактов, и какой-то голос во мне без устали выкрикивает одно и то же имя. Я знаю, что дело не в имени, но голос все кричит и кричит, и ответом ему молчание… Так было всегда. В этом молчании заглохло множество криков, и ни на один не последовало ответа. Но крик не смолкает. Это ночной крик любви и смерти, крик исступленности и изнемогающего сознания, крик джунглей и пустыни. Пусть я знаю тысячу ответов, но не знаю единственного, который мне нужен, и не узнаю никогда, ибо он вне меня и мне его не добиться…

Прекрасная женщина, лежащая перед ним, мертва. Она сможет еще жить, но, в сущности, она мертва. Засохшая веточка на древе поколений. Цветущая, но уже утратившая тайну плодоношения. В дремучих папоротниковых лесах обитали огромные человекоподобные обезьяны. Они проделали сложную эволюцию на протяжении тысяч поколений. Египтяне стоили храмы; расцвела Эллада; непрерывно продолжался таинственный ток крови, вздымавшийся все выше и выше, пока не появилась эта женщина; теперь она бесплодна, как пустой колос, и ей уже не продолжить себя, не воплотиться в сына или в дочь. Грубая рука Дюрана оборвала цепь тысячелетней преемственности. Но разве и сам Дюран не есть результат жизни тысячи поколений? Разве не цвела также и для него, для его поганой бороденки Эллада и эпоха Ренессанса?

Кэт сидела в углу и молчала. Равик курил. Он видел огонек сигареты, но не чувствовал дыма, словно в полутьме машины сигарета лишилась своей материальности. Постепенно все стало казаться ему нереальным – эта поездка, этот бесшумно скользящий под дождем автомобиль, улицы, плывущие мимо, женщина в кринолине, притихшая в уголке, отсветы фонарей, пробегающие по ее лицу, руки, уже отмеченные смертью и лежащие на парче так неподвижно, словно им никогда уже не подняться, – призрачная поездка сквозь призрачный Париж, пронизанная каким-то ясным взаимопониманием и невысказанной, беспричинной грустью о предстоящей разлуке.
­­
Кэт попросила шофера остановиться.
Они прошли несколько кварталов вверх, свернули за угол, и вдруг им открылся весь Париж. Огромный, мерцающий огнями, мокрый Париж. С улицами, площадями, ночью, облаками и луной. Париж. Кольцо бульваров, смутно белеющие склоны холмов, башни, крыши, тьма, борющаяся со светом. Париж. Ветер, налетающий с горизонта, искрящаяся равнина, мосты, словно сотканные из света и тени, шквал ливня где-то далеко над Сеной, несчетные огни автомобилей. Париж. Он выстоял в единоборстве с ночью, этот гигантский улей, полный гудящей жизни, вознесшийся над бесчисленными ассенизационными трубами, цветок из света, выросший на удобренной нечистотами почве, больная Кэт, Монна Лиза… Париж…
– Минутку, Кэт, – сказал Равик. – Я сейчас.
Он зашел в кабачок, находившийся неподалеку. В нос ударил теплый запах кровяной и ливерной колбасы. Никто не обратил внимания на его наряд. Он попросил бутылку коньяку и две рюмки. Хозяин откупорил бутылку и снова воткнул пробку в горлышко.
Кэт стояла на том же месте, где он ее оставил. Она стояла в своем кринолине, такая тонкая на фоне зыбкого неба, словно ее забыло здесь какое-то другое столетие и она вовсе не американка шведского происхождения, родившаяся в Бостоне.
– Вот вам, Кэт. Лучшее средство от простуды, дождя и треволнений. Выпьем за город, раскинувшийся там, внизу.
– Выпьем, – она взяла рюмку. – Как хорошо, что мы поднялись сюда, Равик. Это лучше всех празднеств мира.
Она выпила. Свет луны падал на ее плечи, на платье и лицо.
– Коньяк, – сказала она. – И даже хороший.
– Верно. И если вы это чувствуете, значит, все у вас в порядке.
– Дайте мне еще рюмку. А потом спустимся в город, переоденемся и пойдем в «Шехерезаду». Там я отдамся сентиментальности и упьюсь жалостью к самой себе. Я попрощаюсь со всей этой мишурой, а с завтрашнего дня примусь читать философов, составлять завещание и вообще буду вести себя достойно и сообразно своему положению.


Категории: Книги, Цитаты
Жаль, что не мои awy 10:27:08

И мертвые­ уста словами­ жгут гранит

­­
Осень. Расскажите мне фонари
Ту печальную сказку о лете.
Как вставали с тобой на рассвете,
Как смеялись с тобой словно дети,
Как душа замирала внутри.
Посоветуй мне ветер осенний,
Научи меня правильно жить,
Покажи же: чем мне дорожить?
Позабыть, ненавидеть, любить?
Дай мне шанс, пускай и последний.
Не печалься упавший листок.
Мы с тобой песок под ногами,
Не парить нам уже над верхами,
Все что сделано тоже не нами,
Нас зима уведет на Восток.

В этом мире становится тесно...
Ты, я знаю, меня не пойдешь.


Вот и пришла осень.
­­

Она золотыми листьями подкрадывается незаметно к каждому окну,
оставляя на стеклах капли сожаления и меланхолии.
Это спокойное время, когда идешь по парку и никто не смеет нарушить твой покой.
Странный холодный воздух очищает голову и легкие от давно ушедшей летней жары.
Я люблю жару, но каждый раз встречаю осеннюю пору с широко распахнутыми объятиями,
потому что не может быть ничего прекраснее, чем беспричинная грусть и уютный мрак,
который несут за собой проливные дожди.

Мое тело ломит и легкие горят от холодного воздуха.­­
Каждый заслуживает честности и откровения.
Никому не нужны ваши тайны и сокровенные желания.
Важно - отношение.
Важно знать как тебя воспринимают другие.

Осень - время скрипок.
Я возьму свой пыльный инструмент и он заплачет у меня в руках.
Пальцы отвыкли, смычок прыгает по струнам, но это ничего.
Моя дорогая скрипочка, твои изящные линии так не подходят этому миру.
Твои струны грозят лопнуть и разрезать вены на руках, да не поперек, а вдоль.
Когда-нибудь я разобью тебя на кусочки, что бы не слышать (своего) плача.


Black tears > Изюм (записи, возможно интересные автору дневника)

читай на форуме:
Го в скайп. (Адекватный, людь..!)
ну...:-(
Покидайте мне клипартов разных (люб...
пройди тесты:
(L)
читай в дневниках:
Хорошо, уж лучше я спою тебе колыбе...
Окей,ладно,не буду т.тНу почему мин...
ОллиОбидно,эх ''-.-/здохнул/

  Copyright © 2001—2018 BeOn
Авторами текстов, изображений и видео, размещённых на этой странице, являются пользователи сайта.
Задать вопрос.
Написать об ошибке.
Оставить предложения и комментарии.
Помощь в пополнении позитивок.
Сообщить о неприличных изображениях.
Информация для родителей.
Пишите нам на e-mail.
Разместить Рекламу.
If you would like to report an abuse of our service, such as a spam message, please contact us.
Если Вы хотите пожаловаться на содержимое этой страницы, пожалуйста, напишите нам.

↑вверх